Новомир, счастливый как жених, сидел над этим номером. Вокруг
него стояли банки, емкости, коробки и бутылки с реактивами. В
сторонке, на газете, размещались три картонные фигуры испытуемого,
вырезанные точно по журналу: черная, багровая, зеленая.
–Смотри! – сказал сосед довольно. Взял зеленого, поднес его к
стакану с чем-то непонятным, и фигурка покраснела. Потом смочил
ватку в нашатырном спирте, обмахнул ей ортинга – тот вновь
позеленел. – А? Глянь, как злится!
–Мы ему не нравимся, – сказал Краслен с улыбкой.
Чортинг был большим политиком в Ангелике, вождем крупнейшей
партии – либеральных консерваторов. Попеременно со своим давним
противником, главой консервативных либералов Гарри Чортоном, с
которым у них было множество сильнейших разногласий, Чортинг
занимал пост первого министра. Кабинет переходил из рук в руки
каждые два-три года. Всякий раз очередная оппозиция, пришедшая к
власти, обещая применить к «ужасной» Краснострании санкции,
повысить курсы акций, принять меры против стачек пролетариев и,
конечно, «навести порядок». Красностранские газеты обожали рисовать
карикатуры на непримиримых оппонентов, помещая рядом эту парочку:
пузатый, мелкий Чортон, вечно с трубкой, вечно сидя (так он еще
больше походил на куль с картошкой), с простоватой, словно у
матроса, физиономией – и напыщенный, высокий, тощий Чортинг.
–Все химичишь… А читал нынче в столовой стенгазету? – неожиданно
для самого себя спросил Новомира Кирпичников. Он думал о вредителе
весь день, но был уверен, что голова соседа занята исключительно
наукой и техникой.
–Естественно, читал, – ответил тот. – С утра об этом думаю.
–О чем?
–О том, кто же вредитель… О директоре. Прав Люсек! Непейко
виноват… Да что Люсек, я же и сам так думал! Снять его к
чертям!
Потом добавил:
–Все вокруг так подозрительно…
Взял Чортинга из цинка, проколол дыру в цилиндре, привязал его
за нитку и спустил в бутылку с чем-то непонятным.
–Раствор уксусно-кислого свинца, – пояснил химик.
Политик, между тем, внезапно начал толстеть и делаться все более
похожим на своего идейного противника. Потом он почернел и стал
лохматым, как питекантроп. Или как дьявол. Словом, выдал свою
истинную сущность.
Трое братьев, появившись дома этим вечером, смотрели вокруг
мрачно, не читали ни газет, ни новых сочинений Шарикова, а сразу
улеглись на койки и замолчали.