– Друзья сеньора Кюссена очень помогают нам в операции с Баярдом, – сказал адмирал. – А на завершающей и самой деликатной стадии окажут поддержку и тебе.
– Каким же образом?
– Он сведет тебя с объектом и отрекомендует. Не забудь, что в Париже ты превратишься в Игнасио Гасана, богатого испанца из Гаваны. Ты вкладываешь средства в произведения искусства, а сеньор Кюссен тебя консультирует.
– И куда же я, к примеру, вкладываю?
– В одной парижской галерее выставлены работы Эдди Майо. Ты страшно заинтересуешься и купишь одну-две фотографии.
– Сюрреально-транссексуальное искусство – так она называет этот жанр, – пояснил Кюссен.
Фалько, улыбнувшись, почесал за ухом:
– Да? Звучит заманчиво.
– Отставить шуточки, – заворчал адмирал. – В столь поздний час я к ним не склонен.
– Я имел в виду «сюрреально».
– Молчать, я сказал!
– Есть молчать!
Воцарилась тишина. Слышно было лишь, как адмирал посасывает трубку. Потом он обратился к Канарису, кивнув на своего подчиненного:
– Ну, что скажете?
Светлые глаза благожелательно остановились на Фалько.
– Мне кажется, подойдет, – ответил немец. – Годится.
Он говорил неторопливо и очень вежливо, с почти незаметным акцентом. В свою очередь адмирал с деловитым беспристрастием уставил на Фалько стеклянный глаз:
– У меня какая-то извращенная слабость к этому прощелыге… Оттого, наверно, что он никогда не притворяется, будто действует из высоких побуждений. И имеет то неоспоримое достоинство, что производит приятное впечатление как на мужчин, так и на женщин… И, как вы сами видите, наделен этаким нагловатым шармом сорванца-гимназиста.
– В самом деле, есть некоторое сходство, – кивнул Канарис.
Его светлые глаза потеплели: он улыбкой показал, что согласен с такой характеристикой. Что же, отметил Фалько, отличную маску придумал себе этот человек – один из трех-четырех самых могущественных людей в нацистской Германии. Сплетенная им паутина шпионской сети опутала весь мир.
Адмирал окутался дымом, потом хмуро оглядел чашечку, проверяя, равномерно ли горит табак, и показал на Фалько мундштуком:
– А когда прочухаются и наконец смекнут, как действует этот механизм, – поздно: он их уже обул или вот-вот обует.
– Обует? – заморгал Канарис.
– Капут им придет.
– А-а, понимаю.
– Он владеет ремеслом, как хозяйка преуспевающего борделя.