куда-нибудь уезжают. Кроме нас. Мы опять остаёмся дома, в нашей разухабистой квартире, в которой я отчаянно ищу свечу; погоди, Беа! Я ещё не закончила.
Но не беспокойся. Я до тебя ещё доберусь.
Самый последний срок – на Рождество мы станем как эта карамельно-пудинговая реклама, тогда и ты будешь как миленькая сидеть в кругу своих родных, потому что не бывает Рождества без семейного мира.
На Рождество мы будем как святое семейство в хлеву; там мама медиум, а дитя – маленький Спаситель, и на обоих можно молиться, оба безмолвны…
Чёрт побери, нет: на Рождество нас здесь вообще уже не будет. Наша квартира на самом деле не наша, она принадлежит Франку, а он решил от неё отказаться, вот и всё.
Не может быть, чтоб это была правда.
Я просто не верю.
«Ничто не длится вечно».
«Дети стоят денег».
«Человек человеку волк».
И: «Своих овечек надо держать в сухом месте».
Не угодно ли ещё что-нибудь из этих мудростей, Беа?
Беа меня не слышит, она в школе. Ещё в школе, и я пока могу сидеть здесь в покое и писать.
Я сижу в своём чуланчике, вообще-то это кладовка, которая в наши дни уже ни для чего не нужна. В наши дни в таком месте обычно устанавливают стиральную машину. Но у нас по-другому, у нас здесь сидит Рези и курит. Курит и тюкает по клавишам своего ноутбука, который того и гляди испустит дух. Часы в нём уже остановились, притом что это самое простое в компьютере, нет? Интернет тоже надолго пропадает, но это нормально, связи легко уязвимы и рвутся, я тоже была частью сети.
«Опять изображаешь жертву», – шепчет во мне Ульф.
Да, это верно, я исправлюсь: я сама виновата. Этому ящику уже двенадцать лет, а известно же, что такие устройства в наши дни не рассчитаны на долгий срок службы, самое большее раз в пять лет надо обзаводиться новым.
«Сама виновата, вот и расплата», как говорят дети.
Они поют это хором в детском саду, когда за кем-нибудь пришли.
«Забирают, виновата, вот тебе расплата!» – потому что ребёнок, которого забирают, выходит из игры.
Кто-то же должен быть в этом виноват.
В отличие от детсадовских детей, я пока держу себя в руках. Стискиваю зубы, чтобы не отвечать на их дружное пение.
Дети, как я думала, поют всё, что в голову взбредёт, когда день тянется долго, а день тянется долго, семь часов, столько можно выдержать, только объединившись в «мы», они и поют от души, всё подряд, даже всякую чепуху.