Это было крахом его собственных работ
по автомату, под этот самый злосчастный, но столь нужный и мощный
пистолетный патрон. Военный министр, пользующийся доверием царя,
несмотря на блестяще проведенные испытания, отклонил дорогостоящую
новинку, несмотря на доводы, что в процессе массового производства
на казенных заводах неизбежно произойдет удешевление, и цена станет
уже доступной даже для вечно «экономящих» чиновников министерства
финансов.
Генерал Сухомлинов предложил
использовать в автомате нагановский патрон, которых было в
достатке. Владимир Федорович попробовал, и после нескольких месяцев
нервотрепки, от бессилия чуть ли с ума не сошел. Вытянутая гильза
постоянно упиралась дульцем в патроннике, давая задержки. Ее
обжимали, но проблема не решалась – подходил исключительно
«маузеровский» патрон, производство которого постоянно
откладывалось. Переделанный автомат вызвал негодование в войсках,
такое же, как прежнее ликование – ведь на дистанции в двести метров
они работали по наступающему противнику как пулеметы. А раз нет
оружия, то нет к нему и патронов – порочный круг замкнулся, сводя
на нет три года напряженной работы!
Федоров впал в отчаяние – он
прекрасно видел возможные перспективы, вот только непонятно откуда
взялось скрытое противодействие, которое однажды в сердцах великий
князь назвал «откровенным саботажем и вредительством». И Николай
Николаевич оказался прав – так и было на самом деле, ибо в ноябре
прошлого года его застрелил прямо в театре эсеровский боевик, а
беседующего с ним Председателя Совета Министров Столыпина тяжко
ранил. Петр Аркадьевич до сих пор находится на лечении. Вместо него
назначили старика Горемыкина, а на Военное министерство поставили
генерала Сухомлинова, отстранив генерала Редигера, при котором были
приняты самые важные решения о перевооружении.
И что непонятно и страшно –
террорист, который на самом деле оказался агентом «охранного
отделения», почему-то повесился в камере, покончив жизнь
самоубийством. А может ему в том «помогли», ведь на суде эсеры
любят выступать с громкими речами. И сделали это потому, чтобы не
прояснились истинные мотивы покушения. Ведь жандармский полковник,
выписавший пропуск в театр, узнав о покушении, застрелился, не
оставив предсмертной записки, хотя должен был ее написать.