Второе дополнение состоит в добровольном отказе от оценочной шкалы творческого потенциала. Данное высказывание можно было применить не только к интеллектуальному продукту, но лично для меня такой пример имеет свою актуальность в конкретном контексте. Старая привычка выставлять оценку тому или иному литературному труду или, скажем, песне – ошибочна. Скажу больше, по-хорошему автор вообще имеет мало чего общего со своим произведением. А произведение ещё меньше имеет собственной ценности. Её попросту нет, по крайней мере, в контексте доминирования человеческого сознания для фундаментальной иллюзии видимой среды. Любой текстовый шифр зачастую является конструкцией, где взамен собственной индивидуальности приходит индивидуальность именно читающего. Каждый мозг, каждый «двуногий опыт» видит свою историю, от чего ценность истории всегда разнится. Одно остаётся неизменным: человек всегда читает себя. Именно себя он видит в музыке. Собственная тень лежит на всех картинах. Самые сокровенные личные вещи читаются между строк в произведениях неизвестных авторов. Поэтому, в каком-то смысле, у созданных произведений нет имени. Абсолютно любое открытие принадлежит каждому. Написанные мною строки – это и ваши строки, переработанные собственным сознанием.
Если бы вы могли заглянуть сейчас в уборную заправки на улице Цветочная, 16, то вам открылась очень стереотипная картина. Молодой человек под предлогом «сходить по-маленькому» заперся в провонявшем квадратном метре, где с опаской и тревогой достаёт из кармана подозрительный пакетик. Через бумажку в нос проникают муравьи-альбиносы. Холод и ток прошибают тело, обдавая голову сомнительным наслаждением. Если вы думаете, что я пал в ошибочной погоне за удовольствием, то спешу расстроить – это далеко не так. Человеческие пути неисповедимы. Наслаждение слишком быстротечно для восприятия его всерьёз. Куда больше меня интересовали последующие страдания.
Мне семнадцать лет, и спустя два года я куда пуще поверил в сказку о своей печальной судьбе. В собственном уме я всё ещё поэт с распланированной трагедией. А раз так, то помочь себе достичь цели – милое дело. Через пару часов меня ждёт подавленность и тревога. На следующий день тело покроется испариной. Гусиная кожа станет конденсатом, и плевать, что за окном стоит ужасная жара. Родители не должны видеть своего любимого сыночка в таком состоянии, поэтому придётся не выходить из комнаты. А если нужда заставит, то можно списать на обычный грипп. Что уж тут поделать? И вот когда будет совсем плохо, тогда можно будет взяться за ручку и начать писать много интересного. Период подростковой одухотворённости строится на важности собственной трагедии. Зрелые люди, разумеется, не являются исключением, но их страдания можно причислить к более бытовым или, если кому будет проще для восприятия, прикладным.