Юноша, названный Гаэлем, снизу вверх смотрел на спутника.
Несмотря на ласковое «сынок», общего у них было мало... но только
на первый взгляд.. Стоило отвлечься от разницы между белизной
подчеркнуто скромного костюма альва и сочным разноцветием наряда
молодого полукровки – от теплой рыжины чуть распахнутого дождевика
до красно-золотых проблесков под ним, – стоило мысленно отнять у
обоих бороды, – объемистые белые пряди старика и пучок дерзких
каштановых косичек Гаэля, – как оба становились едва ли не на одно
лицо. Высокие лбы, скулы, острые уши с одинаково удлиненными
кончиками, кофейные глаза...
Хотя вот с глазами дело обстояло непросто. Несмотря на
одинаковый разрез капелькой, стекавшей от висков к переносице, и
цвет радужек, выражение в них было совершенно разным. Если живой
взгляд Гаэля останавливался только во время разговоров или
серьезных размышлений, а в остальное время непрерывно скользил по
миру, всюду отыскивая что-то новое, то черные точки зрачков его
спутника казались просто выжженными дырками. Ничего не жило в них –
разве что угадывалось временами некое движение, словно
угольно-черная завеса истончалась на миг и приоткрывала что-то еще
более темное, неясное и от того особенно неприятное, заставляющее
неловко улыбаться и отводить глаза. Даже Гаэль, который явно не
чаял в старике души, старался лишний раз в эту тьму не
заглядывать.
Тяжело было.
Так тяжело бывает до последнего верить тому, про кого сердцем
чуешь – черная в нем душа.
Но юноша не падал духом. Чуйка – чуйкой, как выражалась его не
чуждая просторечья бабушка, а дела громче говорят. Сердце – оно
глупое, чуть погода изменится – и уже жмется, как порося к
свиноматке, а ты сволочей повсюду видишь. Мудрая старушка рассыпала
подобные истины щедрыми горстями, и Гаэль с младых ногтей привык
проверять друзей делами. До сих пор правило не давало осечек.
Старик всем весом (хотя сколько его там было...) налег на плечо
юноши, и неторопливо увлек его к притихшей шхуне. Возница проводил
их взглядом. Желтые, испещренные бурыми прожилками зрачки на миг
превратились в щелочки-волоски, едва не исчезнув совсем, и тут же
разжались, застыли. Бессловесный кучер обернулся к карете и
принялся как-то дерганно обстукивать колесо. Лошади, испуганно
похрапывая, пучили на него глаза.