Хотя отец Стеффи выкладывал все это как-то бесцветно и монотонно, у меня вдруг возникло едва уловимое ощущение, что в его словах присутствует некий глубоко завуалированный намек. «Что он имеет в виду? А вдруг… Нет, это совершенно исключено… Нонсенс», – пронеслось у меня в голове.
Задумавшись, я машинально зажег монументальную зажигалку из белого матового стекла в форме Статуи Свободы, стоявшую на столе – подарок Стеффи на его день рождения – и мгновенно получил болезненный удар по руке стеком для лошадей, который, как оказалось, генерал держал все это время наготове!
«Ааааауч!.. Ну вот теперь, кажется, все потихоньку проясняется, – подумал я, потирая ушибленную руку. – Похоже, эта кровожадная милитаристская обезьяна и впрямь меня недолюбливает».
Тем временем, генерал, как ни в чем ни бывало, продолжал свою речь, однако стало заметно, что ему потребовались некоторые усилия для того, чтобы сохранить хладнокровие:
– …зато останешься тупым бездельником. Она ведь тебя живьем съест. С костями заглотит. И пусть эта стерва упрямее танка, но поверь: я еще упрямее. Я вытерплю тебя хотя бы ради удовольствия понаблюдать, как она растирает в порошок последние крупицы твоего самоуважения…
– Генерал… – попытался я вставить слово.
– Молчать! Я не закончил! – вдруг рявкнул он. – Не пройдет и месяца, как она выбьет все заблуждения из той лужицы жидкого дерьмеца, которая у тебя плещется вместо мозга; через два ты сам захочешь убраться в ту крысиную нору, откуда выползла вся твоя гнусная раздери-ее-клятые-черти семейка; а через три они там будут хором богу молиться, чтобы им удалось наполнить тем, что от тебя останется, хотя бы обувную коробку! Вопросы?
– Э-э… генерал, огромное спасибо за заботу обо мне, пусть и ничем незаслуженную… я ведь всего лишь тот, кто через неделю женится на вашей дочери… И откуда вам было знать, что вся моя гнусная семейка давно оставила этот бренный мир, а сам я вырос без родителей? Поэтому можно ли мне будет изредка – пусть и всего только эти три месяца – называть вас «папулей-сладулей»?
Генерал сумрачно разглядывал меня некоторое время, пока лицо его медленно наливалось кровью. Затем он снова заговорил:
– В Америке есть одна проблема: слишком уж много оружия здесь оказалось в руках черт пойми у кого. Случайный выстрел – и угадай, чьи мозги разлетятся в разные стороны? Это если ты вдруг когда-нибудь изменишь моей дочери, скомпрометируешь ее, или просто сделаешь что-нибудь, что ее расстроит. Задумаешь такое – помни: в этой стране тебе больше не жить. Прячься в Москве или гребанном Пхеньяне. Последнее: еще хоть раз назовешь меня «папулей-сладулей», заживо соскоблю всю твою поганую шкуру ржавой пехотной лопатой… Ясно?!