Люди-то
тогда только вздохнули: не было, так не было. Какая разница, что
там было о прошлом годе? Главное, чтоб оно снова не завелось. Вот
только до конца оно, конечно, не исчезло. Где-нибудь один мертвец в
лесу схоронился, под корягу заполз, а год-другой спустя возьми да и
набреди на него какой охотник. Вот и снова
пошло-поехало!
Да только
теперь уж государь такими делами себя не беспокоит и войск не
отправляет. Да и откуда ему лишние войска брать, когда поляки уж на
русской земле, Великие Луки воюют? Так что теперь каждый сам себе
спаситель. А кто сам спастись не может, тот за нами посылает или за
другими такими, как мы. Понял-нет?
– Кажется,
понял, – ответил Максим раздумчиво. – Одного только в толк не
возьму: для чего государю говорить, что поветрия не было, коли оно
было?
– Э, брат!
– отец Варлаам сделал пальцами в воздухе некий жест, давая понять,
что это все материя очень сложная. – Видишь ли…
– Да какая,
черт, разница? – буркнул Фрязин. – Не было, значит, не было. Может,
когда-нибудь и впрямь не будет. А наше дело не указы царские
перетолковывать, а мертвецов покоить, да про себя не забывать. Что
ж, княжич, пойдешь с нами?
Максим
только кивнул. Выбора особенного у него, кажется, не было. Он
поплелся к повозке, уселся на нее и оглянулся в последний раз на
полыхающий монастырь. И только тут пришло ему в голову, что
Меченого-то ни среди восставших мертвецов, ни среди валявшихся на
монастырском дворе не было.
Ехали они
целую ночь и все утро, но не той же самой дорогой, что давеча, а
выехали сперва на широкий тракт, что шел вдоль Волги, чуть в
стороне. Здесь в утренний час их покинула Стеша: положила ладонь
Максиму на плечо, сказала лишь «Ну, я к матушке», кивнула
приподнявшему свой колпак Фрязину, спрыгнула с телеги и исчезла в
подлеске.
Вскоре
после этого телега с тракта своротила. Варлаам медленно, осторожно
– не дай бог снова ось сломать! – повел ее по лесной тропе.
Говорили в дороге мало: Фрязин хмурился, Максим все никак не мог
отойти от ночных событий. Стоило ему закрыть глаза, как перед ними
словно наяву выступали то оскаленные зубы отца-игумена, то бледное
лицо Сороки с глазами навыкате.
Наконец,
устроили привал на тропинке возле ручья. Отец Варлаам разжег
костер, достал кое-какую снедь – из монастырских, конечно, запасов
– и стал варить в котелке кашу с сушеными грибами, постоянно
помешивая пробуя, и прибавляя крохотную щепотку каких-то трав то из
одного мешочка, то из другого. Ароматный дым поплыл над поляной, и
Максим, ничего не евший со вчерашнего, почувствовал как закрутило в
животе. И тут же его едва не вывернуло – стоило вспомнить
растерзанную скотину на монастырском дворе и раззявленный рот
отца-игумена с капающей слюной.